«В России за этим стояли принципы, здесь — маркетинг»: Саша Долгополов о разочаровании в европейском квир-сообществе

Российская пропаганда годами рисует Европу как место «квир-свободы», однако реальность эмиграции оказывается гораздо сложнее. Известный комик Саша Долгополов, уехавший из России после угрозы уголовного преследования, в большом интервью телеканалу «Дождь» рассказал о своем опыте жизни в Европе, сложностях репрезентации небинарности в русском языке и том, почему западная система толерантности на деле оказывается лишь замаскированным инструментом контроля.

Опасный выбор против коммерческого хода

В России открытое позиционирование себя как части квир- или ЛГБТ-сообщества всегда требовало огромного мужества. По словам Долгополова, на родине за любым подобным проектом или личным заявлением стояло «какое-то серьезное решение», сильные принципы и сплоченное комьюнити, готовое к рискам.

После переезда на Запад иллюзия абсолютной свободы быстро рассеялась. «Я стала по-другому смотреть на вот вещи и явления, которые в Европе маркируются как квир», — признается комик. Вне европейских столиц жизнь ЛГБТ-людей по-прежнему маргинализируется, а положение беженцев остается критическим. Долгополов напоминает о трагических случаях:

«В Нидерландах в лагерях для беженцев несколько транслюдей покончили собой из России тоже — это далеко не квир-рай».

Более того, сама маркировка «квир» на Западе часто теряет свой первоначальный бунтарский смысл, превращаясь в инструмент рынка. За европейскими вывесками далеко не всегда стоят реальные принципы или солидарность:

«Часто это может быть вообще просто коммерческий ход, чтобы привлечь вот какую-то определенную аудиторию, просто это может быть именно ну такое позиционирование».

«Вау, они убили моего деда». В Москве суд заочно арестовал комика Сашу Долгополова. На него завели дело о «реабилитации нацизма» (видео) Читать

Кооптация протеста и «хитрое угнетение»

Долгополов убежден, что такие завоевания западного ЛГБТ-движения, как однополые браки и государственная институционализация, на самом деле служат целям системы по нейтрализации оппозиционных настроений. Исторически квир-среда везде в мире была протестной и антисистемной. Теперь же происходит ее «коаптация и обезвреживание».

«Западный мир устроен просто как бы… системы угнетения и эксплуатации здесь присутствуют, просто они гораздо более хитро выстроены»

— объясняет Долгополов.

Если в России угнетение прямолинейно — «вышел на улицу, тебя пнули палкой по голове и отправили на войну или в тюрьму», — то на Западе система идет на уступки, чтобы лишить движение зубов.

В качестве примера комик приводит Берлинский прайд, который фактически разделен на два лагеря: мейнстримный (аполитичный «праздник жизни») и оппозиционный (политический, поднимающий темы деколонизации и Палестины). Когда на мейнстримном прайде произошел теракт, власти использовали это для политической риторики и увеличения финансирования полиции. При этом, по словам Долгополова, полиция не защитила участников коммерческого прайда, но активно разгоняла оппозиционную квир-демонстрацию.

Почему пришлось отказаться от радикального языкового эксперимента

Отдельной темой разговора стало решение Долгополова частично вернуться к мужским местоимениям, принятое в конце прошлого года после периода использования женского рода.

Главной причиной стала банальная бытовая усталость в условиях жестко гендерированного русского языка. «Я устал просто от того, что… каждый день твоей жизни на русском — это постоянная борьба в основном», — делится комик. Вне узкого поддерживающего круга небинарный человек постоянно сталкивается с выбором: либо скрывать себя и притворяться, либо вступать в бесконечные изнуряющие микроконфликты.

«Тебе нужна либо готовность к конфронтации с какими-то абсолютно незнакомыми неготовыми людьми — там, с налоговыми консультантами, с водителем такси, с каким-то челом, который тебе пришел бойлер починить».

Долгополов подчеркивает, что не считает это «детранзишеном». Это скорее тактическое решение ради сохранения жизненных сил. В эмиграции фокус его внимания сместился с вопросов гендерной идентичности, которые были важны как точка социального напряжения в России, на другие системные проблемы — класс, происхождение, миграционный статус и давление европейской бюрократии. После периода «радикального эксперимента» комик чувствует себя более сбалансированно, а его ядерная аудитория понимает и принимает эти изменения.