«Я слишком долго притворялся, что мне хорошо». Исповедь мужчины, который живёт в России

Иногда самые точные тексты пишут не редакция, а вы. Этот текст прислал один из наших читателей. Мы публикуем его почти без правок — только прогнали через ИИ, чтобы убрать мелкие ошибки. Автор не захотел называть имя и попросил не давать псевдоним — чтобы этот текст был про каждого, кто оказался в такой ситуации. Если у вас тоже есть история, которой хочется поделиться, присылайте её через эту форму — анонимно или нет.

Мне тридцать четыре года, я живу в Москве, и каждое утро, включая VPN и открывая инстаграм, я читаю, как мои друзья завтракают в Тбилиси, гуляют по Берлину, жалуются на дождь в Амстердаме. Я ставлю сердечко. Пишу: круто, завидую. Закрываю телефон. Иду на кухню варить кофе.

У меня всё хорошо.

Именно так я отвечаю, когда спрашивают. Всё хорошо, работаю, справляюсь. Иногда добавляю что-нибудь конкретное — новый проект, хороший фильм, который посмотрел на выходных. Детали придают правдоподобие. Я научился этому не специально — просто в какой-то момент обнаружил, что делаю это автоматически, как чистю зубы.

Проблема в том, что я не знаю, когда именно это началось. И не знаю, правда ли это — что у меня всё хорошо.

Я должен был уехать весной 2022-го. У меня был план — даже не план, скорее намерение, которое я холил как комнатное растение: когда-нибудь, при правильных обстоятельствах, я соберу чемодан и уеду. Берлин. Или Барселона. Или просто куда-нибудь, где можно выдохнуть.

Правильные обстоятельства наступили — и я не уехал.

Сначала была причина: мама, у неё сердце, не могу её бросить. Потом другая: работа, контракт до конца года, нельзя подводить людей. Потом третья, четвёртая, пятая. Причины были настоящие — я не выдумывал. Но я замечал, как с каждым месяцем они становятся всё более изощрёнными, всё более убедительными. Как будто какая-то часть меня работала адвокатом моей неподвижности и каждый раз выигрывала дело.

Может быть. Но иногда в три ночи, когда не спится, я думаю: а вдруг я просто боялся? Вдруг за всеми этими причинами стоял обычный страх — страх неизвестности, страх начать с нуля, страх оказаться в чужом городе один, без языка, без контекста, без привычного способа быть собой?

Я не знаю ответа. Я стараюсь не думать об этом слишком долго.

Есть такое слово — диссоциация. Психологи используют его, когда говорят про состояние, при котором человек как будто наблюдает за собственной жизнью со стороны. Не живёт — наблюдает. Я узнал это слово случайно, читал какую-то статью, и вдруг подумал: о. Так это называется.

Потому что именно так я существую последние два года. Немного сбоку от собственной жизни. Всё происходит — работа, встречи с друзьями, редкие свидания, кино по пятницам, — но всё это как будто чуть приглушено. Как будто между мной и происходящим натянута тонкая плёнка.

Снаружи это никак не видно. В этом весь фокус.

Я хорошо выгляжу. Я адекватно функционирую. Я остроумен в компании — это вообще моя суперспособность, острить в любой ситуации, это всегда работало как броня. Люди видят человека, у которого всё хорошо. И я вижу их облегчение — им не нужно за меня беспокоиться, им не нужно предлагать помощь, им не нужно сидеть с неловкостью, не зная, что сказать. Я делаю им одолжение. Я удобен в своём благополучии.

Прошлой осенью я разговаривал с Пашей — он уехал в Вильнюс полтора года назад, мы дружим лет десять. Он спросил как обычно: ну как ты там?
Я начал отвечать по привычке — нормально, работаю — и вдруг остановился. Пауза получилась слишком длинной.

Паш, — сказал я, — я не знаю, если честно.
Он помолчал. Потом: это уже честнее, чем обычно.

Я засмеялся. Но после звонка сидел и думал про эту фразу долго. Честнее, чем обычно. Значит, он знал. Значит, все вокруг примерно знают — и просто принимают правила игры, потому что так проще всем.

Мы живём в культуре, которая не умеет обращаться с людьми, которым плохо. Особенно если плохо не драматично — не кризис, не катастрофа, а просто тихо и серо и как-то не так. Для этого нет языка. Нет протокола. Есть только неловкость и желание побыстрее услышать да всё нормально и выдохнуть. И я этот протокол исполняю.

Я замечаю, как постоянно начинаю думать про свою тоску — и тут же одёргиваю себя: у людей война, у людей реальные проблемы, что ты ноешь. Это звучит как скромность, но на самом деле это способ заткнуть себя.

Эффективный и социально одобренный.

Мой психотерапевт — да, у меня есть психотерапевт, это отдельная история — называет это обесцениванием собственного опыта. Говорит, что боль не измеряется в сравнении. Что моя тоска не становится менее реальной от того, что чья-то тоска больше.

Я киваю. Потом выхожу из кабинета и снова начинаю сравнивать.

Это иррационально. Я знаю. Можно строить себя и в Москве. Можно быть живым и здесь.

Но иногда я захожу в инстаграм и вижу фотографию Димы — мы вместе учились, он уехал в Прагу — на каком-то квир-мероприятии, смеётся, рядом незнакомые люди, все выглядят так, как будто им хорошо по-настоящему. Не в смысле у меня всё хорошо, а в смысле — действительно хорошо, телесно, без плёнки.

И я чувствую что-то острое и некрасивое. Не зависть — точнее, не только зависть. Что-то похожее на горе.

Недавно я разговаривал с приятелем, Костей, он тоже остался. Мы пили пиво на его кухне, и в какой-то момент он сказал — между прочим, глядя в стол: я иногда думаю, что я просто жду. Не знаю чего. Просто жду. Я посмотрел на него и подумал: я тоже.

Мы не стали развивать эту тему. Переключились на что-то другое — кажется, обсуждали сериал. Но я запомнил это. Просто жду. Потому что это было первое абсолютно честное, незамаскированное высказывание, которое я слышал от кого-то из оставшихся за очень долгое время.

Мы все ждём. Только никто не говорит вслух, чего именно.

Я не знаю, чем заканчивается эта история. У неё нет развязки — я не уехал, не принял какое-то судьбоносное решение, не пришёл к просветлению. Я всё ещё здесь, всё ещё варю кофе по утрам, всё ещё ставлю сердечки под фотографиями из Берлина.

Но кое-что изменилось — совсем маленькое. Я перестал автоматически отвечать у меня всё хорошо. Не всегда — иногда всё равно отвечаю, потому что обстановка не располагает или потому что лень объяснять. Но иногда делаю паузу. Думаю секунду. Иногда говорю что-то другое.

Это кажется незначительным. Но я начинаю думать, что именно с этого и начинается — с паузы перед привычным ответом. С момента, когда перестаёшь делать людям одолжение своим показным благополучием.
Мне тридцать четыре. Я живу в Москве. Я не знаю, что будет дальше.
И это — впервые за долгое время — правда.​​​​​​​​​​​​​​​​