Иногда мне кажется, что разговоры о ВИЧ — это такой же тест на взрослость, как разговор о том, кто ты, кого ты любишь, какую роль ты предпочитаешь в сексе. Всё это части одной реальности. Всё это то, что мы должны уметь произносить спокойно. Без дрожи в голосе. Без попытки спрятать глаза в пол, как будто совершаем что-то преступное.
Но так выходит не всегда.
За последние годы в России и сейчас в Испании я видел одну и ту же картину: парень мнётся, избегает взгляда, пытается мягко, почти виновато сказать, что он ВИЧ-позитивный. И каждый раз — одно и то же ощущение. Как будто он не сообщает факт о своём здоровье, а признаётся в убийстве. Как будто ему стыдно за то, что он существует. Как будто он должен извиняться за своё тело. И это самое разрушительное.
Я помню парня в гей-клубе Петербурга — моего роста, немного смущённый, но очень тёплый. Между нами появилась химия, та самая, от которой у тебя дрожат руки и хочется продолжения. И вот в какой-то момент он говорит: «Мне надо тебе кое-что сказать…» — и застывает. Я вижу, как внутренний страх берёт его за горло. Статус, который он произносит шёпотом, будто запрещённое слово. А я стою и не понимаю, почему он боится меня больше, чем самого диагноза.
Для меня это никогда не было проблемой. Ты сказал — спасибо! Значит, я знаю. Значит, мы можем быть осторожными. Значит, мы можем принимать решения. Всё.
Но есть моменты, которые задевают не статус — а правду.
Недавно познакомился с мужчиной здесь, в Испании. Первое свидание — просто бар, разговоры до ночи. Второе — ночь в отеле. И только потом он сказал, что у него ВИЧ-позитивный статус и нулевая нагрузка. Да, нулевая нагрузка — это безопасно. Да, это не несёт угрозы. Но факт того, что он сказал после, а не до, застрял в моей голове сильнее любого медицинского термина.
Для меня предательство — это не всегда измена. Иногда это — недосказанность. Молчание там, где должна быть честность. И я хочу понимать, почему человек молчит: он боится? стыдится? не доверяет мне? считает меня таким же, как те, кто его осуждали? Я пытаюсь понять, но забыть — сложнее всего.
Был и иной случай. На своём 30-летии в Москве я познакомился с парнем. Мы целовались, обменялись никами в Телеграм. Спустя месяц онлайн-общения (я жил в Петербурге) он признался в своём статусе. Я сказал, что это нормально, что я не боюсь, что мы можем быть осторожными.
Но он отстранился. Не я — он. Он посмотрел на меня как на человека, которому «доступны лучше». Он начал придумывать, что недостоин отношений со мной. Что он «опасен». Что он может «сломать мне жизнь». Все эти страхи жили только в его голове. Я видел перед собой взрослого мужчину, интересного, нежного, внимательного. А он видел в зеркале диагноз.
И эта пропасть — между тем, как человек живёт с ВИЧ, и тем, как он себя за это ненавидит — вот она меня действительно ранит.
Эта тема всплыла у меня снова после статьи о ВИЧ-фобии в ЛГБТ-среде, которую я прочитал на Doberman.Media. И я понимаю, насколько она точна. Внутри нашего комьюнити много тех, кто боится. Много тех, кто стигматизирует. Много тех, кто смотрит на человека через призму диагноза, а не через призму личности.
Я, к счастью, не из их числа. Для меня важнее честность, чем статус.
